и стою коленями на подушкл\ на мяг нежные Гималаи коричневого cifsssa -

пальцы судорожно тянутся к перу

марать глупостями белоснежную сан-францисскую записную книжку. Вот он, я, на шестом этаже холодного марта в старом доме на 5-й улице, в квартире разгром, мы пили

под баритональное радио за полночь... О Нью-Йорк, о -- смотри -- наша птичка пролетела мимо окна: чирик!

-- наша жизнь тут, вместе -- дым из труб над домами, рассветная дымка, проносящийся ветер свистит: господа...

Голос певца по мере развития темы все нарастал, эмоции только что очнувшегося человека, оказавшегося один на один с огромным городом, уже переполняли его, били через край -- не только горлом, но и, казалось, начинали наполнять пространство ультрафиолетом.

Как нам Тебя приветствовать этой Весной, о Господь ?.. Что мы подарим себе, какой полицейский страх

при облаве ночью на улице, взлом по-рокфеллеровски, без стука, обыск, долой

моя белая железная дверь. Где мне искать Закона? У Государства,

в офисах телепатической бюрократии?.. в моей нелегкости духа, в моих слезах

-- в экстатической песне себе самому, своей полиции, своему закону, своему государству,

своим многим я -- да, Я Сам для Себя Закон и Государственная Полиция,

убитый Кеннеди это узнал, равно как Освальд и Руби...

Пока не познаем наших желаний, благословенных деторожденьем,

решись, прими эту плоть, которую носишь под бельем, под халатом, куря сигарету всю ночь -- погруженный в раздумья,

одинокий, с дрожью в руках и ногах -- приближаясь к сладости Уединения, измученный ею -- когда лежишь, запрокинув голову с раскрытыми глазами.

Певец уже впал в безотчетный экстаз, слития с миром. В подвале стало жарко, тревожно и радостно.

Утро, моя песня для всех, кто желает,

для меня самого, для моих собратьев -- этого дома,

Бруклинского моста или Олбени. Привет самозванным богам