я ещё то и дело покашливал, каждый раз ожидая, что рот заполнит зелёный сгусток, и придётся его везти до следующей остановки, и можно будет выплюнуть только при выходе из метро, но ничего этого не было, при том, что город, окружавший меня, был плотным, я и сам не вызывал у себя сомнений, хотя только что, перед посадкой, мне показалось, что самолёт пройдёт сквозь эту землю, как перед этим сквозь слой облаков, а в феврале врач районной поликлиники, посмотрев флюорограмму, отправил меня в тубдиспансер, мне там сделали повторный снимок, и тамошний врач диагноз опроверг, а когда я спросил, что было на прошлом снимке, он сказал: „Ничего. Просто наложение теней“, и я повторял эти слова вслух по дороге домой, отбрасывая сразу две или три тени, которые удлинялись, потом укорачивались, исчезали, и снова росли, от фонаря к фонарю, будто передавались по проводам, а я был наложением, шёл по проволоке, как телеграмма, как дама, адама анаграмма, наложенным платежом, а потом этот чай со зверобоем, чёрный старик в Тель-Авиве, который сказал, что это строят не метро, а тоннель для тех, кто лёг в чужую землю, когда придёт Мошиах, им придётся катиться под землёй, ещё до этого тётя, похожая на солнечный зайчик...»

Дальше было тщательно заштриховано. Я засиделся у Голобородских, они уговорили меня остаться. Инна прекрасно выглядела, в сущности, она совсем не изменилась... Если бы я увидел её впервые, я бы подумал, что это у неё силикон, потому что грудь выглядит фантастически. Кажется, что натуральная такой не бывает... Но я-то знал, что грудь у неё была в точности такой же, когда нам ещё было по пятнадцать лет... Я вспоминал, как на первом курсе Миша, прежде, чем пригласил её на свидание, позвонил мне и спросил разрешения. Я удивился, у меня с Инной ничего не было. «А мне сказали, что вы были чуть ли не женаты», — сказал Миша. Я рассмеялся и объяснил ему, что это полный бред, просто наш учитель математики «переженил» нас всех в восьмом классе, это у него шутки были такие.