Дверь самолета закрылась с насосным шипением. Взвыли моторы. Несколько мягких толчков — и самолет оторвался от родной московской земли.

В кабине было темно, сдавленный рев моторов теперь доносился будто из отдаления. Стоило прикрыть глаза, и начинало казаться, что попросту катишь автобусом по ровному асфальту, не верилось, что поблизости лежат наготове парашюты, рация, мешки с питанием, патронами и одеждой.

В темноте Таня нащупала горячую руку Наташи, вложила подруге в ладонь таблетку.

— Прими, это — жаропонижающее.

— Мне уже лучше, Танюша, не тревожься.

Девушки сидели, напряженно выпрямившись, едва касаясь друг друга плечом. Разведчику, идущему на трудное задание, опасно погружаться в воспоминания, но эта тяжелая тупая боль — как с ней справиться? Когда весь ты — будто сведенный судорогой комок мускулов…

Петров поднялся. Уверенными привычными движениями надел на грудь каждому десантнику парашют, прикрепил к спине увесистый — пятьдесят килограммов — мешок. За окнами пронзительно полыхнуло, грохнули совсем поблизости зенитки.

— Фронт! — крикнул из башни самолета стрелок.

Петров все так же размеренно и спокойно крепил кольца парашютов на тугую проволоку, протянутую вдоль потолка. Привычный скребущий звук скользивших по проволоке металлических колец действовал успокаивающе.

Высадка была назначена в партизанском районе у деревни Бобры, примерно в ста километрах от Минска.

— Приготовиться, — раздался голос пилота, и будто в ответ на эту команду внизу угрожающе громыхнула зенитка, за ней — другая.

Петров пошел к двери кабины. Наташа судорожно вцепилась в его локоть, безотчетно, по-детски.

Андрей рывком распахнул дверь. В кабину ворвался тугой холодный воздух, свист ветра, рев мотора. Ничего не было за этой открытой дверью, только зловещая тьма, изредка раздираемая огненными вспышками.

Что там, внизу? Лес? Бездонное озеро? Болото или вражеский лагерь?