Коротко подстриженные волосы торчком стояли над высоким лбом. Прямой нос был как бы срезан слишком поспешным ударом резца, верхняя губа затенена густыми черными усами; подбородок скрывала короткая борода. Взгляд черных глаз, подчас иронический, был проницателен; он говорил о неустанной работе мысли этого человека, который разглядывал людей, истолковывал их слова, анализировал жесты и обнажал сердца. Его круглая, мощная голова хорошо подходила к имени — быстрому, краткому, в два слога, взлетающих в гулком звучании гласных.

Когда журналист изложил свое предложение, писатель ответил, что не хочет связывать себя обещанием, но что он подумает, да и кроме того, у него еще не вполне определился план книги. После этого он замолчал. Это означало, что прием окончен, и посетители, немного сконфуженные, поднялись. Но тут г-ну Патиссо страстно захотелось, чтобы знаменитый человек сказал ему хоть слово, хоть какое-нибудь слово, которое он мог бы повторять своим коллегам. И, набравшись духу, он пробормотал:

— О сударь, если бы вы знали, как я восхищаюсь вашими произведениями!

Писатель поклонился, но ничего не ответил. Патиссо, осмелев, продолжал:

— Для меня такая честь говорить сегодня с вами!

Писатель поклонился еще раз, но сухо и нетерпеливо. Патиссо заметил это, растерялся и добавил, пятясь:

— Какой... ве... ве... великолепный дом!

И тут в равнодушном сердце писателя проснулось чувство собственника: улыбаясь, он распахнул окно, чтобы показать открывавшийся из него вид. Широкие дали простирались вплоть до Триеля, Пис-Фонтэна, Шантелу, до высот Отри, Сены — насколько хватал глаз. Восхищенные посетители рассыпались в похвалах, и перед ними тут же открылся доступ в дом. Им показали все, вплоть до изящной кухни, где стены и даже потолок были выложены фаянсовыми изразцами с голубым узором, возбуждавшими удивление крестьян.

— Как вы купили этот дом? — спросил журналист.