Долго, монотонно и скучно, шла процедура: фамилия, баллы, характеристики, льготы - ученик сельской школы, или житель севера, или демобилизованный из армии. Решение о зачислении. И вновь: фамилия, баллы...

Когда прозвучала моя фамилия, я приготовилась со скромным достоинством услышать хвалебную реплику о блестяще сданных экзаменах, но ректор вяло пробубнил:

- Наверное, лучше ее не принимать.

В тот миг я даже не испугалась. Я просто ничего не поняла.

- Родители - преподаватели, - все так же монотонно, как бы про себя говорил ректор, - вот если бы они были учителями...

Тут в первом ряду поднялась с места завкафедрой, и в полном зале в полный голос она говорила, что беседовала со мной перед экзаменами, и что я - умная, начитанная, интеллектуальная девочка. Преподаватель не скупилась на лестные эпитеты, но я их не помню: я плохо ее слушала, тогда мне было уже страшно.

Они стояли друг против друга, ректор на сцене, она в зале, и долго, мне показалось, изнуряюще долго говорили: он - о том, что мне, такой интеллектуальной, надо поступать в университет, а они готовят простых учителей, "и вообще, шла бы она в вуз, где ее родители преподают...". А она говорила, что если институт будет бросаться такими абитуриентами, то такой институт и вовсе не нужен, и что на этот раз за эту девочку она будет сражаться до конца.

Между ними явно шло продолжение давнишней полемики, давно уже привычной им обоим, им обоим надоевшей, но так и нерешенной, и я в ней была лишь новым незначительным штрихом.

Потом мне сказали, что очередной генсек высказал накануне недовольство тем, что среди студентов слишком много детей интеллигенции. Учиться в институтах должны дети рабочих и крестьян. У детей из интеллигентных семей больше возможностей хорошо подготовиться и поэтому они сдают экзамены лучше, и это несправедливо. Их процент в вузах доложен быть невелик. И на этот очень небольшой процент у ректора был очень большой список детей партийных и хозяйственных руководителей города.