Виктор Амедей пожелал увековечить память об этом прекрасном дне, бесспорно самом прекрасном за все время его правления. Он учредил ежегодные торжества по случаю победы, приурочив их ко дню Рождества Богоматери, а трофеи, добытые у врага, использовал для строительства великолепного сооружения на холме Суперга, на том самом месте, где вместе с принцем Евгением он принял окончательный план битвы. Герцог приказал построить храм, своего рода савойскую церковь Сен-Дени, где хотел упокоиться сам и устроить усыпальницу для своих преемников; он поселил поблизости священников и монахов, чтобы они служили мессу и молились о спасении Савойи. Постройка потребовала немыслимых средств — оно и понятно, ведь на холме не было источников, и всю воду, необходимую здесь для жизни, приходилось привозить на спинах мулов. Камни и мрамор также доставляли из отдаленных карьеров. Затраты оказались огромными, но, как уверяют, храм получился великолепный и в Европе нет сооружения красивее.

К великой радости итальянцев, французы вынуждены были покинуть Италию, чему они тоже радовались. Они проклинали эту страну, испокон веков несущую гибель французскому оружию. Очевидно, Всевышнему не угодно, чтобы мы там обосновались: две похожие жемчужины — это слишком много для одной короны.

В армии принца Евгения находились два француза-перебежчика, имена которых нашумели на весь свет; особенно отличился один из них — граф де Бонневаль.

Побывав на службе у всех держав, оказавшись изгнанным из всех стран, в том числе из своей, куда он не мог вернуться под угрозой смертного приговора, граф задумал стать пашой и отправился в Турцию, где сейчас занимает видное положение и где о нем много говорят.

Это был человек исключительной храбрости — даже принц Евгений восхищался им и рассказывал о Бонневале своим друзьям, да и мне писал о нем много раз. Граф отличался умом в той же степени, что и отвагой, но, увы, был немного мошенником и немного вором: за то, что он растратил королевские деньги, предназначенные его полку, его изображение подвергли на Гревской площади казни через повешение; но графа это вовсе не взволновало, он посмеялся над этой церемонией от всей души, вовсе не отрицая, что поправлял свое финансовое положение за счет тех, кто не мог сравняться с ним в изобретательности.