Джек вздохнул:
— Да, мне это известно.
— Он переводил людей бог знает куда за менее значительные проступки, — напомнила Элен. — К следующему сентябрю мы можем оказаться в Анкаре, Ираке или Вашингтоне.
— В Вашингтоне, — с деланным ужасом произнес Джек. — О Господи.
— Ты хочешь жить в Вашингтоне?
— Нет, — отозвался Джек.
— Когда мне исполнится восемнадцать лет, — заявил мальчик, — я пересеку la barriere de son.
— Я хочу сказать тебе кое-что, — произнесла Элен. — Ты вовсе не огорчен отлетом. Я наблюдала за тобой последние три дня. Ты рад возможности уехать.
— Я рад возможности заработать, — поправил жену Джек.
— Дело не только в этом.
— Еще я буду рад помочь Делани, — добавил Джек. — Если окажусь в силах, конечно.
— И это еще не все.
На красивом лице Элен появилась грусть. Смирение и грусть, подумал он.
— Ты рад случаю покинуть меня. Нас. — Рукой, обтянутой перчаткой, Элен указала на детей.
— Послушай, Элен…
— Не навсегда. Я не то имела в виду. На время. Ради этого ты даже готов ухудшить отношения с Джо Моррисоном.
— Я не стану отвечать на это, — устало промолвил он.
— Знаешь, — продолжила она, — ты не спал со мной уже более двух недель.
— Вот почему я не хотел, чтобы кто-то провожал меня в аэропорту. Из-за таких вот разговоров.
— Кто-то, — сказала Элен.
— Ты.
— Прежде, — заговорила она ласково, сдержанно, без осуждения, — в последние полчаса перед отъездом ты любил меня. Когда все чемоданы уже собраны. Ты это помнишь?
— Да, помню.
— Мне больше нравится «Эр Франс», — сказал мальчик. — Голубой — цвет скорости.
— Ты еще любишь меня? — негромко спросила Элен, подавшись вперед и заглянув мужу в глаза.
Джек посмотрел на нее. Его рассудок признавал, что она очень красива. У Элен были крупные серые глаза, высокие скулы и густые, подстриженные по-девичьи черные волосы. Но в этот миг он не любил ее. «Сейчас, — подумал Джек, — я не люблю никого. Разве что детей. Но это нечто инстинктивное. Хотя нет, не совсем инстинктивное». Из трех своих детей он любил только этих двух. Двух из трех. Вполне пристойное соотношение.