Онъ думалъ объ этомъ тогда, когда она пришла къ нему веселая, бойкая, пришла, свѣжая отъ купанья, пахнущая молодостью и весною, и отдалась ему весело, шумно и беззастѣнчиво.

Теперь онъ сидѣлъ на стулѣ подлѣ смятой постели и смотрѣлъ на нее, устало уснувшую на подушкѣ.

Только теперь онъ замѣтил, что при прелестномъ личикѣ и чудномъ бюстѣ у нея короткiя, толстыя и кривыя ноги съ большими вывороченными ступнями. Только теперь, когда образъ ѣдущей Нельки сталъ передъ глазами, онъ понялъ всю грязь и пошлость своего увлечения.

И слова оправданiя не шли на умъ. «Все»… Но у этихъ всѣхъ нѣтъ Нельки, для которой онъ все… Убить Рахиль?.. Обрызгать кровью свои руки, и неужели Нелька возьметъ эти окровавленныя руки и будетъ цѣловать, какъ цѣловала когда-то въ минуты нѣжности его загорѣлыя руки.

Да выхода нѣть. Все кончено. Остается одно — встать на колѣни передъ Нелькой и просить ее простить. Простить и забыть. А потомъ?…

Семеновъ вышелъ, вернулся, написалъ письмо. Глупое, безумное, дикое письмо…

«Моей женѣ. Прости, Нелька. Я сталъ такимъ подлецомъ, что не могу больше жить. Я измѣнилъ тебѣ. Измѣнилъ глупо, пошло и подойти къ тебѣ не могу. Прости. Твой Шурикъ».

Послалъ письмо съ вѣстовымъ товарищу. Такъ стало легче. Как будто часть вины снялъ съ себя.

Вышелъ на лѣстницу. Раздалось два выстрѣла… Потомъ пальцы закоченѣли, и револьверъ покатился внизъ.