А ведь она лет на двадцать пять старше меня. На целую жизнь! Страх! Сейчас мы с ней ляжем, а в уме я её всё время зову по отчеству и тётей. При толстом теле она имела тощие ноги и была похожа на семенящего клопа, когда ходила по комнате. Спросила, чего я не раздеваюсь? Я начал, а она сидела на стуле, смотрела и курила папиросу. Живот её сложился в несколько ярусов.

Трусы я не стал снимать. Она сказала, что так не годится. Я снял. Мы легли. Мне уже ничего от неё не хотелось, но было как-то стыдно лежать и ничего не делать, когда она ждёт. Ещё подумает, что я не мужчина. Целовать, даже в шею, мне стало её противно. Я мял её груди, а потом опустил руку вниз. Она хрипло засмеялась. Сказала, что так щекотно. Я лежал рядом с ней. Она сказала, чтобы я лёг иначе. А я больше не мог касаться её тела! Меня охватило отчаянье. Я заплакал.

— Ты что, сынок? — спросила она.

Я отпихнул её и слез с дивана. Чувствовал, что по лицу стекают слёзы. Засмеялся. Стал обзывать её сквозь свой слезливый смех. Назвал «старой курвой», «грязной сукой», «падлой». В сумраке рассвета она удивлённо смотрела на меня со своего дивана. Он был без ножек. Заплакала.

Я долго не мог найти трусов. Хотел одеться как можно быстрее, но меня качало, будто после моря. Не мог завязать шнурки, потом застегнуть запонки. Дрожали руки. Полузастёгнутый вышел из комнаты. В кромешной тишине слышался плач со стонами. Под ногами трещали половицы. Я снял крюк и вышел на лестницу. Спустился. Вышел на улицу. Побежал. И не знал, куда. А в ушах полз на стенку плач тёти Вали.

Я добежал до набережной. Сел под Сфинксом. Закурил. Почувствовал, что сейчас вытошнит. Очень не люблю, когда рвёт. Кажется, что все кишки сейчас вывернет наизнанку. Но я не сдержался, и меня вырвало тут же на ступеньки. Голове стало легче. Я опустил руки в Неву. Умылся. Поднял голову, увидел на мосту людей. Огляделся. По набережной прогуливались люди. Сейчас же белые ночи! И меня все видели. Как гадко! Противно… Я быстро пошёл домой.