Ничего не поделаешь, приходилось продавать для оплаты лечения, и он хотел, чтобы Омеро помог ему, соблюдая при этом величайшую тайну. Но Омеро полагал, что не может выполнить просьбу без магазинных счетов на все эти вещи.

Президент объяснил, что это — вещи его жены, унаследованные ею от бабки еще с колониальных времен, которая, в свою очередь, получила в наследство пакет акций золотых рудников в Колумбии. Часы, запонки, заколки для галстука были его собственные. Награды, разумеется, ранее никому не принадлежали.

— Не думаю, чтобы у кого-нибудь могли быть счета на такие вещи, — сказал он.

Омеро был непреклонен.

— В таком случае, — рассудил президент, — мне не остается другого выхода, как сделать все самому.

Он принялся собирать драгоценности с хорошо рассчитанным спокойствием.

— Умоляю, дорогой Омеро, простите меня, нет бедности страшнее, чем у бедного президента, — сказал он. — Выжить — и то неприлично.

В это мгновение Омеро увидел его глазами сердца и сдался.

В тот вечер Ласара вернулась домой поздно. Еще с порога она увидела сверкающие в ртутном свете гостиной драгоценности и помертвела, словно увидела скорпиона в постели.

— Не дури, парень, — сказала она испуганно. — Зачем здесь эти штуки?

Объяснения Омеро встревожили ее еще больше. Она села и принялась изучать драгоценности, одну за другой, тщательно, словно ювелир. Наконец вздохнула. «Наверное, целое состояние». И уперлась взглядом в Омеро, силясь разобраться, — она совсем запуталась.

— Черт, — сказала она. — Как узнать, правда ли все, что говорит этот человек?

— А почему не правда? — сказал Омеро. — Только что своими глазами видел: он сам стирает белье и сушит в комнате, точь-в-точь как мы — на проволоке.

— От жадности, — сказала Ласара.

— Или от бедности, — сказал Омеро.

Ласара снова принялась рассматривать драгоценности, но уже не так внимательно — и была сражена.