— Ты такого Пэунеску знаешь?

— Из Министерства финансов? — живо откликнулся трактирщик.

Он поднес бокал к губам, но не выпил, будто в последнюю минуту вспомнил о чем-то.

— Из Министерства финансов, — подтвердил Горе.

Трактирщик опрокинул бокал и отер губы тыльной стороной ладони.

— Он жил здесь рядом, в доме четырнадцать, но теперь переехал. После бомбежки, — прибавил он и насмешливо подмигнул. — Говорят, получил приказ из министерства.

И он снова хитро подмигнул. Но Горе не заметил. Он протянул руку и, нащупав на столе свой пестрый платок, стал снова рассеянно и будто нехотя утирать лоб и щеки, а потом вдруг сказал:

— Мне он ничего не говорил. Сказал только, что, если чего понадобится, не искать его в министерстве, а идти прямо на улицу Красавицы. Но в доме четырнадцать уже никто не живет. Ни души...

— Он переехал после бомбежки, — повторил трактирщик, снова неспешно возвращаясь к стойке. — Сколько же тогда погибло людей!

Вошли два шофера и молча уселись у неразбитого окна. Вид у них был мрачный. Горе, держа часы в вытянутой руке, разглядывал циферблат.

— Десять минут первого, — тяжело вздохнув, сообщил он.

— Теперь уж, видно, не будет. Сегодня пронесло. С Божьей помощью пронесло...

Горе торопливо засунул в карман жилетки часы, хлопнул по столу и крикнул:

— Счет, начальник, я тороплюсь! Потом не без усилия встал, взял шляпу и нетвердыми шагами подошел к стойке.

— У меня дела. Тороплюсь, — несколько раз повторил он громко, будто обращаясь ко всем в трактире.

Отсчитал несколько банкнот, не дожидаясь сдачи, крепко пожал руку хозяину и со словами: «Ты еще услышишь обо мне, ты еще услышишь о Янку Горе» — вышел.