– Это ни в коем случае не волшебство. Я воздействую на организм специальным излучением. Я называю это перекодировкой организма. Я меняю не обстоятельства вашей жизни, а свойства вашего организма, как наследственные, так и приобретенные. Фенотип. Вы становитесь другим, собственным братом, если угодно. Другим – с другой судьбой.

Какой? Это я не могу предсказать.

Да разве можно во все это поверить?

Он перешел под землей Лубянскую площадь. Брел в толпе по Никольской.

А как поверить в то, что я умру?

Навстречу шла девочка. Взглянула на него.

Если она мне сейчас улыбнется, не умру.

Она улыбнулась.

Он очнулся в отдельной палате. Первый звук новой жизни – птичья трель. Трепещущий свет сквозь листья. Чистый спиртовой запах. И запах сосновой смолы. Он чувствовал отворенное за изголовьем окно.

Странно, что я себя помню. Знаю, что я гитарист, живу на Маленковке.

Я бы, наверно, не должен это помнить.

Руки лежали под одеялом и казались тяжелыми, обездвиженными, точно приваренными.

Это обычное мое ощущение – тяжелые руки. Где же его ощущения? Где же мой брат? Неужели не удалось? Ящик для излучения называют саркофагом. Я и ложился в него как в гроб – навсегда, но вот я здесь, где солнце, и все еще помню себя.

Он выпростал руку, забыв о ее тяжести.

Она была другой. Не такая бледная. И жилы так не выступают. Пальцы не короткие, но и не длинные, средние пальцы. Кисть маленькая, почти женская. Запястье узкое. Крепкое, но узкое. Чужое.

Он схватился за лицо.

Щетина. Не паутина, а щетина. Настоящая, колючая. Любопытно, какого цвета?

Волоски на кисти были темные, с рыжизной, с медным отливом.

Очень хочется есть, – подумал он. Кто – он?

В праздник Девятого мая на маленькой станции у выкрашенного свежей черной краской паровоза с красной звездой играл небольшой духовой оркестр железнодорожников.

Он уже сидел в поезде и смотрел на оркестр из окна. Он был в новой одежде, с новеньким паспортом в кармане, с новыми линиями на новой ладони. Поезд тронулся, оркестр поплыл мимо. Серый перрон. Багажное отделение.