При этом он смотрел на меня таким же наивно преданным взглядом, как его собачонка, только, что не вилял хвостом.

Я попытался пробиться сквозь собачий взгляд.

— Пошутили и хватит. Ваши собачьи стихи — вовсе не о собаках, а о людях.

— По-вашему, я дурак? Ну, кто сейчас станет писать стихи о людях. Стихи — это штука нежная. Надо любить того, о ком пишешь, иначе в тебе не рождается музыка. А слова без музыки — не стихи.

— Вы не любите людей?

— А вы любите пауков?.

— Мы, по-вашему, пауки?

— Ну почему? Даже среди пауков попадаются хорошие люди. Но я имею в виду не людей, а человечество. Мы с моим песиком изучили тут целый ряд сообществ. О муравьях я уже говорил, к осам лучше бы не соваться… Но они всего лишь защищают свое гнездо… А о человечестве у нас с моим песиком создалось впечатление, вы уж нас извините, что люди по образу жизни ближе всего к паукам. Власть опутывает своей паутиной, бизнес — своей..

— А мы всего лишь мухи, увязшие в их паутине.

— Нет. Мы такие же паучки. Только маленькие. Каждый из нас выпускает свою ниточку и ткет, и ткет паутинку, опутывая женщин, притягивая друзей, привязываясь к детям… Люди только то и делают, что борются за свободу: идут на смерть, гниют в тюрьмах и на каторгах, получают дубинками по черепам во время митингов и демонстраций, — а любая собака, даже на привязи, свободнее человека, потому что ей не надо ходить на службу, чтобы прокормить жену и детей, не надо учиться, вбивая в мозги кашу из пережеванных кем-то знаний, из которых пригодится в жизни, дай Бог, одна десятитысячная. Еще и сдавать экзамены с дрожью в коленках. Я — раб, слуга ста господ, среди которых жена, дети, внуки, врачи, социальные работники, чиновники, полицейские, соседи и слесарь, который ремонтирует унитаз. А главный сатрап и тиран, ограничивающий мою свободу, — я сам! И в конце концов мы увязаем в сетях, поставленных нами на самих себя.