Согнувшийся толстяк и прямо сидящий верзила отражались в дрожащей воде ручья. Вода все текла, а отражение стояло неподвижно… Два последних сельских торговца лошадьми и кобылка, лениво тянувшая их за собой… Из воды выпрыгнула щука и вновь ушла вглубь. Лошадники ее не видели и не увидели бы, даже если бы это был тюлень.

За мостом началась улица, мощенная круглым булыжником. Мужчин потряхивало, цена кобылы тоже утрясалась. Она составляла теперь две тысячи марок. Харткин произнес это вздыхая и заметил, что лишь потому отдает кобылу ниже себестоимости, что ей, как он думает, будет у чужака хорошо. Он протянул Хаубенрайсеру руку, чтобы тот хлопнул по ней рукой, но Хаубенрайсер посмотрел на мясистую руку и сказал, что в руку такого ростовщика он охотнее всего плюнул бы.

Харткин не слушал того, что сказал тощий; он и не рассчитывал пока на его согласие. Он мысленно видел, как в воскресенье сидит у себя в комнате перед телевизором: охота на лис по телевизору, верховая езда по телевизору, скачки и выездка — тоже; когда у него не будет лошади, Харткин будет участвовать во всем этом одними глазами; но телевизора еще не было, он хотел заработать его продажей кобылы. Однако торг продвигался вперед слишком медленно. Еще никогда ему не требовалось столько времени, чтобы продать лошадь.

Когда он думал о времени, он становился печальным. Что придет, когда кончится его время? Вечность? Харткин представлял ее себе в виде большого котла, из которого человек черпает себе полный ковш времени, прежде чем отправиться в земное путешествие. Весь вопрос был в том, разрешат ли ему когда-нибудь снова зачерпнуть из этого котла. И что это ему, старому лошаднику, взбрело в голову, сесть с этим прожженным типом в одну телегу, чтобы покатать его? Почему он не вел переговоры у себя во дворе, на ровной земле? Тут можно было бы бросить покупателя, если он предлагает что-нибудь неподходящее, уйти за угол и поглядывать оттуда, какую рожу тот скорчит.