По полям и по лугам...

Но мечте зачем вверялся?

Ей обманут, предавался

Я отчаянья слезам.

Ах, пройдут ли эти муки,

Что в груди моей живут:

Горечь слез, тоска разлуки,

Иль ко мне веселья звуки

Никогда не снизойдут?

Жить могу ли в ожиданьи,

Что взойдет моя звезда?

Иль напрасны все мечтанья,

И само шепнет страданье,

Где найду ее, когда?

Только ею восхищенный,

Лишь для ней хочу я жить...

И увы! - лишь в грезе сонной

На нее свой лик влюбленный

Суждено мне устремить.

Прочь бегут ночные тени

И уносят милый сон...

Я опять в стране мучений,

Где и друга утешений,

Как бальзама, я лишен.

Эту песню, сочиненную художником Георгом Габерландом, тихо пел про себя его друг гравер Бертольд, лежа на пригорке под деревом и срисовывая в свой альбом эскизов часть деревни, видневшейся ему в глубине долины.

При последних стихах песни слезы брызнули из его глаз. Он живо вспомнил о своем друге; вспомнил, как рассеивал его мрачное, безутешное настроение, в которое художник впал с некоторого времени, веселой шуткой или живым разговором об искусстве. А теперь какое-то таинственное бедствие надолго разлучило друзей.

- Нет, - вскричал Бертольд, вскакивая и собирая свои кисти и краски, нет, ты не должен быть лишен утешений друга, мой милый Георг. Вперед - я отыщу и не покину тебя, пока не увижу спокойным и счастливым!

И он поспешил в деревню, которую оставил всего несколько часов тому назад, чтобы оттуда направиться в Гогенфлю.

Было воскресенье; день клонился к вечеру, и поселяне спешили в корчму.