Потом наступила очередь Восьмого. Сперва шел на равных со всеми, а потом, видно, сдали нервы. В самом неподходящем месте начинал заикаться и чем больше заикался, тем непослушнее делался язык. Приходил даже какой-то врач, но с врачом у Восьмого все получалось без сучка и задоринки. За последним обедом лишь успел сообщить, что не сегодня-завтра за ними будет наблюдать Сам (и глазами выразительно показал наверх). Больше они восьмого не видели.

В какой-то из дней жизнь двойников резко изменилась. Подъем в семь, новая одежда, новые костюмы. "Ваша фамилия - Беляев Вадим Петрович", сказал-приказал суровый инструктор, провожая Седьмого в машину с опушенными шторками...

Беляев так Беляев, - только и оставалось молча согласиться. Он уже давно привык, что сказанное инструктором обсуждению не подлежит. Даже не успели покормить завтраком. Рядом сидел человек в штатском. Тупое, ничего не выражающее лицо.

Наверное и у него, Вадима Петровича Беляева, сейчас точно такое же лицо, а лицо, вестимо, - зеркало души, которая сейчас пуста, как душа младенца. Да и та уже ему, Вадиму Петровичу, с некоторых пор совсем не принадлежит. Он и сам себе уже больше не принадлежит. С каким-то удивлением вдруг вспомнил, что были в его жизни и другие имя и фамилия. Свое село вспомнил и свой добротный, украшенный резными наличниками, дом. Он стоял над самой рекой, огородом спадая к речке, где на утренней зорьке они с сыном любили рыбачить. Была еще дочь, Верка, такая смешливая и конопатая, - она только что закончила четвертый класс и ей сшили первое нарядное платье белое, в мелкий черный горошек. Помнится, кто-то пустил в деревне слух, что в округе орудует банда, и каждого в таком платье должны обязательно убить, потому что проиграли в карты, поэтому Верка надевала его только дома, часами крутилась перед зеркалом... И уже совсем будто чем-то приснившимся или словно из другой жизни, вспомнилась жена Настя.