Там мы и открыли свое заведение, «У Растопырки» — такое прозвище отец дал когда-то одному страусенку с двумя головами. Ресторан был оформлен в традиционном духе — ну знаете, в форме суппозитория, везде алюминий с хромом и музыкальные автоматы в каждой кабинке. А сами мы поселились в задней части того же дома. Я считал себя счастливчиком. Теперь мне можно было ходить в школу получше, и дети там были получше — правда, они звали меня деревней и обвиняли в интимных отношениях с домашним скотом.

Родители купили неоновую вывеску и повесили в зале полку, где отец разместил свою экспериментальную коллекцию, а потом принялись стряпать пирожки с индейкой, и рыбные котлеты, и рагу из индейки, и еще кучу блюд, в которые входило рубленое мясо. В нашем ресторане трудно было отыскать что-нибудь без рубленого мяса. Мама решила, что ресторан не надо закрывать на ночь (так она могла совсем не встречаться с отцом, который работал в другую смену), потому что время от времени в Пиквилле сходили пассажиры с товарных поездов. Это были бродяги затравленного вида, какой бывает у людей, напрочь лишенных имущества. Иногда они появлялись у нас и заказывали жареное яйцо, и тогда отец пытался убедить их взять страусиное. Он притаскивал одно из них, и бродяги получали порцию страусиного яйца, после чего звонкая монета (как правило, мелкая) переходила из рук в руки, и бродяги исчезали.

Отец всегда верил, что на Среднем Западе живут в основном дружелюбные, общительные люди, а потому решил, что, несмотря на все свои хронические неудачи и прогрессирующую меланхолию, непременно должен развлекать каждого посетителя легкой оптимистической болтовней. Он твердо вознамерился стать радушным хозяином. Это был его последний шанс. Он упорно улыбался клиентам и даже мне, он улыбался матери, и это оказалось заразным. Я начал улыбаться кошке, которая поселилась в нашем трейлере, и даже своим одноклассникам, которые звали меня деревней. Но потом все пошло прахом из-за тех же страусиных яиц.