Кочкарь увидел его и радостно улыбаясь, пошёл навстречу.

Сейчас все люди Кочкарю – братья.

Весь мир люб!

А Сикося, Мишка Сикорин, с которым в детстве столько прожито, подавно.

Если бы он не купался в дворовом счастье, то смог бы заметить, до чего холоден взгляд и решительно сжаты Сикосины губы. Как, по-звериному пригнув бритую голову, скользящими быстрыми шагами тот приближался, скрывая правую руку за спиной.

Тётка Соня толстыми бородавчатыми пальцами вцепилась в тельник Кочкаря, он повернулся к ней и на какой-то миг оказался к Сикосе спиной…

– Кочкарь! Берегись! – дикий крик Витяни разрубил двор на Тринадцатом…

Что-то длинное, острое предательски вошло в тело Кочкаря, как раз вровень с сердцем. Взгляд Сергея поплыл, ватные ноги не удержали, и он рухнул в тёплую пыль.

Над Кочкарёвским двором сильно громыхнуло… Первые крупные капли дождя упали на землю.

Мы въезжаем с Ниной во двор – навстречу, по лужам, – Женька:

– Там Кочкаря убивают!..

Не останавливаясь, прибавляю газу.

Смотрю – двор изменился.

Притих.

Съёжился.

Живой организм стал восковой декорацией.

Застывшая растерянная улыбка двора пугала…

Исправить уже ничего было нельзя. На руках Нины Кочкарь затих. Окровавленное тело прикрыли кителем, тяжело увешанным армейскими значками.

Я как бы со стороны видел сейчас самого себя, двор, Нину, Кочкаря…

Я и здесь… и не здесь.

Звуки становятся отдалёнными, притупляются запахи…

Глухота.

Потерянность.

Плохо понимаю, что делаю… говорю. Вот пытаюсь какими-то нелепыми словами успокоить Нину.

Боли нет.

Осознание потери ещё не пришло. Горе не придавило своей тяжестью.

Тяжесть, которую придётся нести по всей жизни, навалится потом…