— Малая, — сказал Иона Овсеич, — надо найти еще свидетелей, кроме Тоси Хомицкой.

Клава Ивановна удивилась: зачем еще свидетели, если есть такое доказательство — живой ребенок, которого спасли.

— Нет, — возразил Иона Овсеич, — Тося сама имеет рыльце в пуху: она держала молочную лавку на Привозе и вела торговлю.

— Подожди, Овсеич, — развела руками мадам Малая, — но человек должен был с чего-нибудь жить, так почему работать на фабрике или в мастерской можно, а вести торговлю нельзя?

Иона Овсеич немножко подумал и ответил:

— Ты меня удивляешь, Малая. Когда на короткое время восстановились капиталистические порядки и человек сразу сделался частным хозяйчиком, мы не имеем права закрывать глаза на правду: а не хотел ли он того же в условиях советской власти, только глубоко прятал в своей душе?

Да, согласилась Клава Ивановна, есть немало людей, которые говорили одно, а в глубине души думали совсем иначе, и война позволила сорвать маску, но если взять Тосю, при НЭПе разрешалось держать частную торговлю, а она не держала; и самое главное, спасая маленькую Лизу, они с Колькой лично рисковали жизнью.

— Малая, — покачал головой Иона Овсеич, — нельзя варить одну кашу из гречки и перловой вместе: что хорошо — то хорошо, здесь никто не спорит, а где есть сомнение — не надо прятать голову под крыло и убаюкивать себя красивыми сказками и легендами. Кроме того, по словам Хомицкой, ее Колька слушал регулярно передачи из Москвы, разбрасывал на 7-е ноября листовки и прокламации, а подтвердить, опять-таки, некому. Я тебе скажу больше, она даже не знает, откуда он доставал эти листовки. В одном смысле Середа права: теперь многие стараются убедить, что в оккупацию они были партизанами и подпольщиками.