Насчет милиции Иосиф просто напугал: сначала, конечно, надо было обсудить и посоветоваться с товарищем Дегтярем.

Иона Овсеич внимательно выслушал и сказал, что в данном случае мы имеем вариант, каких на сегодня в Одессе по дюжине в каждом дворе: с одной стороны, прав на все сто процентов он, Иосиф Котляр, с другой стороны, мадам Лебедева тоже должна иметь свой потолок и крышу. Что значит с другой стороны, сразу закипел Иосиф, если горсовет дал ему ордер и не забирал, а Лебедева захватила самовольно.

— Подожди, — остановил Иона Овсеич. — Согласно предварительным данным, в городе разрушено свыше двух тысяч домов, посчитай, сколько это может быть квартир.

Иосиф ответил, он не знает, сколько это может быть квартир, но зато хорошо знает, что из Одессы вывезли и расстреляли больше двухсот тысяч человек, а каждый имел крышу и потолок над головой: пусть Дегтярь сам посчитает, сколько это может быть квартир, если в Одессе накануне войны проживало шестьсот тысяч населения.

Иона Овсеич тяжело вздохнул, потер ногтем подбородок и дал Котляру совет поступить следующим образом: пока поселиться в дворницкой, поскольку она освободилась, и одновременно возбудить ходатайство перед райисполкомом о предоставлении жилплощади, а он, Дегтярь, окажет полную поддержку.

Клава Ивановна, когда приехала и узнала, прямо сказала, что это стыд и срам: инвалид с гражданской войны, красный партизан, эвакуированный, жена и двое сыновей на фронте, получает приют в дворницкой, а какая-то мадам Лебедева со своей Нинкой, обе хорошие румынские подстилки, живут в его квартире, как будто советская власть завязала себе глаза и закрыла ватой уши.

— Малая, — Иона Овсеич сильно ударил пальцем по столу, — прекрати свои разговоры и придержи свой язык! Советская власть не давала тебе мандат говорить от ее имени, а самоуправства никто не позволит.