Насчет Сонечки, сказала Клава Ивановна, точно известно, что с Осей и Хилькой ее отвезли в Доманевку, а маленькой Лизы с ними не было.

На каком основании, спросил Иона Овсеич, можно утверждать, что эти сведения точные, если Анастасия Середа сама видела, как Соню Граник с тремя детьми выводили из квартиры.

— Настя не могла видеть, — сказала Клава Ивановна.

— Откуда известно, что Настя не могла видеть? — спросил Иона Овсеич.

Клава Ивановна задумалась и шевелила губами, как будто делала сложение и вычитание в уме. Иона Овсеич смотрел сбоку и ждал, когда она закончит, но так можно было ждать до утра.

— Малая, — сказал Иона Овсеич, — за три года, которые мы не виделись, ты сильно изменилась.

Клава Ивановна перестала шевелить губами, тяжело вздохнула и ответила, что в данном случае Дегтярь не прав: просто одному человеку она дала слово молчать до поры до времени для пользы ребенка, который остался без матери, без родных, а отец на фронте.

— Хорошо, — уступил Иона Овсеич, — я не буду спрашивать, я тебе сам скажу: этот человек Тося Хомицкая — она знает, что маленькая Лиза жива, она знает, где Лиза находится.

Теперь у Клавы Ивановны совесть могла быть чистая: Иона Овсеич сам догадался, и с ее стороны было бы некрасиво по-прежнему играть в молчанку. Больше того, теперь она обязана была повторить объяснение, которое дала ей сама Тося: если Ефим вернется с фронта живой, до сих пор от него ничего нет, тогда он сможет забрать к себе Лизу, а если, не дай бог, с ним что-нибудь случилось, пусть ребенок думает, что он имеет родную маму и родного папу. Но чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше, потому что всегда может найтись одна хорошая сволочь. А Тосина сестра, которая временно взяла ребенка к себе, продала свой дом в Красных Окнах и переехала в Граденицы, недалеко от Беляевки.