— Катерина, ты слышала, ни разу не назвали Сталина.

Катерина пожала плечами: а чего называть? Кто именинник, того назвали. Зиновий посмотрел внимательно, как раньше, как будто хотел прочитать в глазах, Катерина вдруг вспыхнула:

— Брось ты, Зиновий Ионыч, свои одесские штучки: есть чего сказать, говори, а читать в глазах, как покойный ваш Дегтярь, ты забудь это. Свято место пустовать не будет: ты не спеши занимать.

Катерина вся напряглась, дети смотрели испуганно, прижались один к другому, Зиновий неожиданно подмигнул, засмеялся, крикнул мальчикам весело:

— А ну-ка, дети, скажите своей маме медведице, что на дворе уже апрель, пора вылезать из берлоги!

— Мама, — закричали хором Гриша и Миша, — вылезай из своей берлоги: на дворе уже апрель!

Катерина схватила одного и другого за уши, мальчики, хотя лица скривились от боли, в один голос завопили, а нам не больно, в это время распахнулась дверь, влетел дед Чеперуха, вырвал внуков из рук Катерины, подставил свою седую голову и сказал, если так сильно неймется, пусть дерет за уши его, только раз-два, а то пора на работу, он не успеет рассказать про Бирюка и Бирючку, как те его кормили завтраком у себя дома.

Катерина, вместо того чтобы ответить свекру как надо за то, что подрывает авторитет матери перед детьми, вдруг сама развеселилась, как будто в самом деле смешно, и предложила Ионе, пусть еще расскажет, как хозяева уложили его между собой и поднесли в постель пол-литра.

Старый Чеперуха ответил, пол-литра не поднесли, а стопку таки поставили, и не одну, а две.

— Можете сказать, и три, — насмешливо повела плечами Катерина.

Чеперуха наморщил лоб, будто припоминает, загнул один палец, другой, третий и громко топнул ногой:

— Катерина, чтоб я так был здоров, ты права: таки не две, а три!