«Бэтээр» колыхался, нырял в седловины, взлетал на округлые вершины холмов. Осенняя белесо‑желтая степь казалась нежной, живой, как чуткое большое животное, кротко взиравшее на людей.

— Не знаю, как другие, командир, а я служить не отказываюсь! — продолжал Баранов, приближая к комбату свое плоское конопатое лицо. — Это Грязнов все ноет: «Куда нас толкают, в какую дыру?» Про какие‑то огороды талдычит! А я служить не отказываюсь. Сказали: «Иди!» — и иду. Не для этого погоны надел, чтобы спрашивать. А на огородах пусть бабы работают!

Баранов был посредственным офицером. Его рота занимала последнее место по стрельбе и вождению. То и дело случалось ЧП. Вот и теперь на стрельбы не вышли два «бэтээра», остались в ремонте, в парке. Калмыков недолюбливал капитана за вечные его разглагольствования, за неспособность наладить дело, но уже не было времени его менять, батальон завершал подготовку, и все офицеры, солдаты и прапорщики были незаменимым составом, на который возлагалась задача.

— Чтоб к вечеру закончил ремонт, вывел машины из парка! — резко сказал Калмыков. — Там, куда посылают, запчастей не найдешь! А у Грязнова на ходу все машины!

Калмыков чувствовал бедром прохладу стальной скобы, острую кромку люка. Его мысли, заботы были о батальоне. О моторах, стволах, о показателях стрельбы и вождения. Люди, боевые машины, оружие, продовольствие были готовы к броску. Покинут тренировочный центр, погрузятся на самолеты, двинутся в неизвестность, в азиатскую, наполненную смутой страну. Там, в этой смуте, среди войны и восстания, предстояло действовать батальону. И все невнятней, слабей становилось воспоминание о Москве, о свидании с женщиной. Забывались ее черты, звук ее голоса. Странным, неудобным для губ становилось ее имя.