Тогда я осознавала лишь то, что мне претит, что у людей это происходит так же, как у животных, еще я не завидовала Ахмос, которая теперь должна была постоянно заботиться о родившемся ребенке, и гнала от себя воспоминания о схватках, что были неразрывно связаны с родами. Я чувствовала себя виноватой, потому что мать, казалось, пришла в восторг от моего интереса ко всему этому действу. Но мой интерес не простирался дальше увлечения снадобьями, целебными мазями и эликсирами, которые она смешивала и варила, что было только частью ее работы. Конечно, я была горда, когда она вводила меня в маленькую комнату, где смешивала свои травы и готовила из них зелья, но гордость эта была только частью моего страстного желания учиться, овладевать знаниями, потому что знания, как говорил Паари, это сила. Эта маленькая комнатка, которую отец надстроил над нашим домом, насквозь пропахла душистыми маслами, мелом, ладаном и горьковатым пряным ароматом растертых трав.

Мать не умела ни читать, ни писать. В работе она полагалась только на опыт и чутье: щепотку того, ложку этого, — все премудрости она узнала от своей матери. Я сидела на скамеечке, смотрела, и слушала, и все запоминала. Я продолжала ходить с ней по селению на роды, носила ее мешок и вскоре стала подавать ей нужные снадобья даже раньше, чем она успевала попросить о них, но отвращение к самому действу родов никогда не покидаю меня, и в отличие от нее я оставалась равнодушной к первому детскому крику. Я часто задумывалась, нет ли в моей природе какого-нибудь серьезного изъяна, — может быть, какой-то слабый росток материнства не прижился во мне, пока я сама была еще в утробе матери. Я тяготилась своей виной и поэтому очень старалась, чтобы мать была мною довольна.

Скоро я стала осознавать, что работа моей матери — это нечто большее, чем просто работа повитухи. Женщины часто приходили к нам в дом по другим поводам, и некоторые о чем-то шептались с матерью. Она не обсуждала со мной их личных секретов, но объясняла общие случаи.