— О боги, — застонал он, перекатываясь на бок и приподнимаясь на локте. — Когда ты начинаешь говорить таким вкрадчивым голосом, я понимаю, что влип. Чего ты хочешь?

Я рассматривала его, а он снисходительно улыбался мне, этот брат, которого я обожала, этот великодушный юный муж-чина, который уже научился разговаривать повелительным отцовским тоном, не допускающим возражений. У меня не было от него секретов. Он знал, как сильно я не любила помогать матери во всем, что связано с родами, и в какой восторг меня приводили все ее снадобья, как одиноко я себя чувствовала, когда другие деревенские девчонки отворачивались от меня с ухмылками и хихиканьем, когда я несколько раз делала попытку подружиться с ними. Он также знал, что из-за этого самого одиночества я мечтала оказаться дочерью потерянного царевича либу. С ним я никогда не задирала нос, и он в свою очередь относился ко мне с нежностью, странной в отношениях между братом и сестрой. Я дотронулась до его оголенного плеча.

— Я хочу научиться читать и писать, — выпалила я на одном дыхании, в страстном порыве смущения и тревоги. — Покажи мне как, Паари. Это не займет у тебя много времени, обещаю!

Сначала он уставился на меня, пораженный, потом расплылся в улыбке.

— Не глупи, — проворчал он. — Это уж слишком. Такое учение не для девчонок. Мой учитель говорит, что слова священны, что весь мир, и все законы, и вся история творятся оттого, что боги произносят священные слова и часть силы этих слов остается заключенной в иероглифы. Что за польза от этой силы ученице повитухи?

Я почти проникла в смысл того, о чем он говорил, могущество слова взволновало меня.

— Но что, если я не стану повитухой? — настаивала я. — Что, если однажды мимо будет проплывать богатый торговец в своей золоченой ладье, его слуги потеряют весло, и им придется остановиться на ночлег прямо здесь, в Асвате, а я в это время как раз буду на реке — стирать или лаже плавать, — и он увидит меня, и влюбится, и возьмет меня в жены, а потом, позже, его писец заболеет, и некому будет писать его письма? «Дражайшая Ту, — должно быть, скажет он, — возьми писчую дощечку!» И тогда я провалюсь на месте от стыда, потому что я всего лишь жалкая безграмотная деревенская девчонка, и я увижу на его лице презрение!