Старик очнулся.

— Что это?

Похоже было, что этот человек задумался над тяжким сновидением.

Колокольный звон, сперва тихий, то усиливался, то снова ослабевал, уходил, возвращался, словно облетал все усадебки тихого района, и повсюду разносил благословение и покой.

— «И ангел господень рече…» — шептала женщина, опускаясь на колени.

— Молись, дочь, за себя и за нашу Элюню, — сказал Гофф.

Сам он не стал на колени, так как был протестантом.

— «Богородице дево, радуйся, благословенная Мария, господь с тобой…»

— И за душу твоей матери и братьев.

Звук колокола стал сильней.

— «Рече же Мария: се аз раба господня…»

— И за всех людей бедных, как и мы, и за ненавидящих нас, — бормотал Гофф.

Казалось, что колокол застонал.

— «И бог бе слово…»

— И за отца твоего, чтобы бог смилостивился над ним…

— О боже! Последняя надежда наша, смилуйся над нами! — шепнула дочь.

— Смилуйся над нами! — как эхо повторил старик, складывая руки и глядя слезящимися глазами в небо.

Потом он приблизился к столу и упавшим голосом снова начал читать библию.

— «И был день, когда пришли сыны божий предстать пред господа; между ними пришел и сатана.

И сказал господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее.

И сказал господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба моего Иова? Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла.

И отвечал сатана господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов?

И сказал господь сатане: вот все, что у него — в руке твоей…»

Старик читал, а между тем настала глубокая тишина. Птицы разлетелись, молящаяся женщина склонила голову к земле, а больное дитя широко раскрыло глаза, словно с изумлением всматриваясь в таинственное сияние, которое наполнило нищую конуру. И казалось, что быстрое течение времени вдруг остановлено и из тысячелетней дали доносится эхо мрачного диалога, окончившегося приговором: «Вот все, что у него — в руке твоей».