- А ведь это Федя! - раздался вдруг в соседней комнате за полураскрытой дверью голос Марфы Тимофеевны, - Федя, точно! - И старушка проворно вошла в гостиную. Лаврецкий не успел еще подняться со стула, как уж она обняла его. - Покажи-ка себя, покажи-ка, - промолвила она, отодвигаясь от его лица. - Э! да какой же ты славный. Постарел, а не подурнел нисколько, право. Да что ты руки у меня целуешь - ты меня самое целуй, коли тебе мои сморщенные щеки не противны. Небось, не спросил обо мне: что, дескать, жива ли тетка? А ведь ты у меня на руках родился, пострел эдакой! Ну, да это все равно; где тебе было обо мне вспомнить! Только ты умница, что приехал. А что, мать моя, прибавила она, обращаясь к Марье Дмитриевне, - угостила ты его чем-нибудь?

- Мне ничего не нужно, - поспешно проговорил Лаврецкий.

- Ну, хоть чаю напейся, мой батюшка. Господи боже мой! Приехал невесть откуда, и чашки чаю ему не дадут. Лиза, пойди похлопочи, да поскорей. Я помню, маленький он был обжора страшный, да и теперь, должно быть, покушать любит.

- Мое почтение, Марфа Тимофеевна, - промолвил Паншин, приближаясь сбоку к расходившейся старушке и низко кланяясь.

- Извините меня, государь мой, - возразила Марфа Тимофеевна, - не заметила вас на радости. На мать ты свою похож стал, на голубушку, продолжала она, снова обратившись к Лаврецкому, - только нос у тебя отцовский был, отцовским и остался. Ну - и надолго ты к нам?

- Я завтра еду, тетушка.

- Куда?

- К себе, в Васильевское.

- Завтра?

- Завтра.

- Ну, коли завтра, так завтра. С богом, - тебе лучше знать. Только ты, смотри, зайди проститься. - Старушка потрепала его по щеке. - Не думала я дождаться тебя; и не то чтоб я умирать собиралась; нет - меня еще годов на десять, пожалуй, хватит: все мы, Пестовы, живучи; дед твой покойный, бывало, двужильными нас прозывал; да ведь господь тебя знал, сколько б ты еще за границей проболтался.