Он отлично знал перевод каждого слова, но вслу­шивался жадно, словно слышал их в первый раз:

— Черт, ну и словечки, и не выговоришь...

— А вы как думали, такой уж у нас язык..

— Вы очень любезны. Теряете кучу времени из-за моих дурацких проблем.

— Говорите дальше...

— Блузки... Рубашки... Носки...

— Так.. А вы правильно записываете?

— Да, сеньора... Лифчики... Майки... Подтяжки...

После каждого ее слова Марес выдерживал паузу, словно старательно записывал. На самом деле он жад­но впитывал любимый голос, тая от блаженства.

— Трусы...

— Трусы, — ответила она нежно.

— Халаты... Звучит просто неприлично, сеньора...

— Так уж говорится по-каталонски, дорогой мой. — Норма вздохнула. — У вас все?

— Нет, подождите...

В отчаянии прикусив зубами кулак, Марес силился вспомнить название еще какой-нибудь вещи и не мог. В голове было пусто.

— Трусы и лифчики...

— Это мы уже записывали.

— Ну, ладно... Вы даже не знаете, сеньора, как я вам благодарен за внимание, которое вы уделили бедному чарнего и...

— Не за что... Всего доброго.

— Спасибо, сеньора.

— До свидания.

5

«Наконец-то четверг», — сказал себе Марес. По четвер­гам около половины второго Норма заходила в цент­ральный офис на площади Сан-Жауме и через чет­верть часа появлялась в сопровождении известного социолингвиста и рьяного общественного деятеля Жорди Валльс-Верду. Этот Валльс-Верду был шефом Нормы и ее любовником. Он занимал какую-то ответ­ственную должность в комиссии, которая продвигала план Женералитата

В своем живописном тряпье — на нем были лохмо­тья, очень чистые и тщательно подобранные: серые полосатые фланелевые брюки, потрепанный свитер, заштопанный пиджак, рваный шарф и стоптанные бо­тинки без шнурков, — настоящий бродячий музыкант, нищий и жалкий, — Марес, скрестив ноги, сидел на га­зетном листе на углу площади Сан-Жауме и улицы Ферран, возле витрины парфюмерного магазина, где громоздились флаконы с одеколоном, тюбики зубной пасты и куски мыла.