— Вот ведь зануда, — вздохнул Кушот, не уточняя, кого он имел в виду.

— Что скажешь? Как мне себя с ним вести?

— Если это ты сам с собой разговаривал, почему же . ты не заткнулся?

— Я не мог.

— Все разговоры прекратятся, как только ты, дуби­на, рот закроешь, потому что оба собеседника — ты один.

— Нет, нас было двое.

— Эти двое — ты сам и есть. Чертовщина какая-то... — размышлял Кушот. — Ну, и что ты сделал?

— Вылез из постели и ополоснул подмышки.

— А что это дает?

— Отпугивает кошмары. Я вспомнил, как мальчиш­кой продавал уцененные журналы у нас в квартале, на углу. Иногда я надевал маску Эль-Койоте или изобра­жал Курящего Паука.

— Ну и что?

— Ничего. Я вспомнил все это, потому что там был один парнишка из Гранады, некий Хуан Фанека, кото­рому очень нравился Фантомас. Так этот сукин сын за­явил, что он и есть тот самый парнишка-андалусиец, Фанека. Когда ему было двадцать лет, он уехал из наше­го квартала с картонным чемоданом в руке, сказал, что отправляется в Германию искать работу. Я тоже хотел уехать вместе с ним, совсем уж было собрался послать к черту эту страну. Всю жизнь потом раскаивался, что не сделал этого... Потом я проснулся.

— Так ты больше не видел этого Фанеку?

— Никогда.

— Может, он просто разбогател и вернулся?

— Потом я проснулся, — рассеянно повторил Марес.

Кушот вздохнул:

— Сам черт не разберет, что здесь к чему, приятель.

Сегодня Марес нашел Кушота на замусоренном пя­тачке возле Кафедрального собора.