— Я — фронтовой товарищ Бориса. Мы вместе были в училище, а потом в одной части. В 1942 я был ранен, очутился в госпитале. На фронт, однако, после выписки не послали. Теперь работаю здесь, в Москве. В военкомате. Но дело не во мне. Очень хотелось бы узнать, где Борис, что с ним. Как-никак вместе начинали войну. Вот я и ищу его…

— Ну и ищите на здоровье, а чего вы ко мне пришли? С какой стати? — резко сказала Муся. Румянец отхлынул от ее щек.

— Я и искал, — не смутился Горюнов. — В часть писал. Ни ответа ни привета. Вы извините, но я вспомнил про вас. Мне много о вас Борис рассказывал. Он и адрес ваш дал: если, мол, будешь в Москве… Ну как же, посудите сами, мне было к вам не зайти?

— А я вам вот что скажу, — возразила Муся. — От Бориса Малявкина я не имею известий свыше года. Да-да, уже год с лишним. Сначала он мне писал, и из училища писал, и потом, с фронта. Правда, про вас не упоминал, что-то не припомню. Потом замолчал. И… и я больше и знать его не хочу, этого Малявкина!

— Помилуйте, Муся! Разве так можно? А если с ним что случилось?.. Война же. А вы так жестоко, так нехорошо…

— Жестоко? — На глазах у девушки навернулись слезы. — Случилось? Ничего с вашим Боренькой не случилось. Жив себе и здоров. Да он, если хотите знать, в Москве… — Муся на мгновение замялась. — Был недавно в Москве, во всяком случае. Это я точно знаю.

— В Москве? — Горюнову вдруг стало жарко. — Вы его видели?

— Не видала и… и видеть не хочу! Не желаю…

Горюнову стало ясно, что еще минута и девушка разрыдается, а тогда ничего не узнаешь. Он постарался успокоить Мусю:

— Раз сами не видели, так откуда же вы можете знать, да еще точно, был он в Москве или не был? А туда же — «видеть не хочу»!

— Все очень просто. Повторяю: мне отлично известно, что он в Москве. Отлично известно…

— Но откуда это вам может быть известно, если вы его не видали, с ним не встречались? Это же мистика какая-то! Откуда?