Сбочь дороги на суглинке, взмокшем от вечерней росы, быки, запряженные в арбу, стоят. Пар над потными бычачьими спинами. Бабенка вокруг попрыгивает, кнутом беспомощно машет.

Поравнялся Арсений.

- Здорово живешь, молодка.

- Слава богу, Арсений Андреевич.

Жаркой радостью хлестнуло Арсения, колени дрогнули.

- Никак, это ты, Анна?

- Я и есть. Замучилась вот с быками, никак не везут... Чистое горе...

- Откель едешь?

- С мельницы. Нагрузили рожь, быки не стронут с места.

Плевое дело Арсению поддевку с плеч смахнуть, на руки бабе кинул, смеется:

- Подсоблю выехать, магарыч будет? - норовит в глаза заглянуть.

Баба в сторону их отводит, платок надвигает.

- Помоги, за-ради бога!.. Сочтемся...

Двадцать седьмой год Арсению, и силенка имеется. Шесть мешков вынес на пригорок. Потный спустился в балку. Присел на арбу, переводя дух.

- Ну как, про мужа не слыхать?

- Какие из-за моря, от Врангеля, вериудись казаки, гутарили, что помер в Туретчине.

- Как же жить думаешь?

- А все так же... Ну, надо ехать, и так припозднилась. Спасибо за помочь, Арсений Андреевич!

- Из спасиба шубы не выкроишь...

Улыбка примерзла на губах у Арсения; минуту молчал, потом, перегнувшись, левой рукой крепко захватил голову в белом платке, прижался губами к губам, дрогнувшим и прохладным, но щеку до стыда, до боли ожгла рука в колючих мозолях, вырвалась Анна, оправляя скособочившийся платок, захлебнулась плачущим визгом:

- Стыда на тебя нету, паскудник!

- Ну, чего орешь-то? - спросил Арсений, понижая голос.

- Того, что мужняя я! Зазорно! Другую сыщи на это!..

Дернула Анна быков за налыгач, крикнула от дороги - а в голосе слезы:

- Все вы, кобели, одним и дышите!.. Да ну, цоб же, проклятые!..

* * *

Сады обневестилиеь, зацвели цветом молочно-розовым, пьяным В пруду качаловском, в куге прошлогодней, возле коряг, ржавых и скользких, ночами хмельными - лягушачьи хороводы, гусиный шепот любовный да туман от воды...