Пару дней Андрей Петрович возился с машиной в своем гараже. Отрегулировал клапана, заменил масло. Подмарафетил ее и снаружи — зашпаклевал и покрыл аэрозольной краской ржавые проточины. Глянул со стороны — бежевый «конек» еще хоть куда!

В предшествующую поездке ночь спал беспокойно. Обуревали разные думки: в пути все возможно. И в тот момент, когда разморила сонливость, вдруг загремел над головой будильник, заведенный Аллой. Она же поднялась первой, включила люстру, торопя мужа. Однако измерила ему давление (оно было высоким) и сделала укол, чтобы смог выдержать дальнюю дорогу.

«Жигуленок», точно птаха из теснины, вырвался в сумеречное пристепье. Остались позади кварталы многоэтажек, лишенные всякой архитектурной целесообразности, ярко освещенные аквариумы фирменных салонов, загородные оптомаркеты. «Новый русский капитал поднимается на кривые ножки, — усмехнулся Андрей Петрович, как многие, с горечью переживающий крах отечественной индустрии. — Господам иностранцам кланяемся! А Петр Великий собственное производство утверждал в России, создавал, строил! В полный рост смотрел на Европу, а мы — в щелочку, по-лакейски…»

В салоне духовито пахло айвой, прихваченной в гостинец. Автострада была пуста. И он жал на акселератор! Приятная оглушенность овладела сознанием. Минуты и километры незаметно сплетались в одно целое, — Андрей Петрович, сосредоточась на дороге, рассеянным взглядом замечал рождение дня.

А день вставал, размашисто пламенел по кромке горизонта. Улыбнулась степи зорюшка, сестрица казачья! И в ясном накале утра далеко открылись ковры стерни, пашни, курчавень кукурузных делян, плантации подсолнухов с поникшими шляпками. Порой с двух сторон блистали, разделенные мостом, зеркальные расклинки речек. Подступали и круто отвиливали в сторону акации лесопосадок, с кисейными кронами, озаренные краснолистьем кустарников. А на затяжном подъеме прихлынула сверху синева, и увидел Андрей Петрович (даже глаза повлажнели), как распластанно парил над просяным густостоем седокрылый лунь, все ниже стягивая круги, готовясь к разящему падению, — и остро вспомнилось детство…