— Чего вам? — спросила она сердито, и Вера Алексеевна повторила просьбу.

— Если я буду раздавать снотворное чужим больным, своим не останется.

— Не все же сто человек придут к вам, — пыталась пошутить Вера Алексеевна, но голос ее прозвучал жалко. — У меня даже голова кружится…

— Раз кружится, садитесь. Сейчас посмотрю. — И сестра отошла к стеклянному шкафчику с лекарствами.

— Рая, где же ты? Бутылки открыты, тащи мензурки! Твой уж психует, говорит, ты ушла на террасу… — трескучая скороговорка влетела в дежурку, опережая Лидочку. Сама она замерла на пороге и покраснела, увидев Веру Алексеевну.

— А вы чего не спите? — в голосе Лидочки прорвалась досада.

— Ладно-ладно, — спокойно ответила из-за двери шкафа немолодая сестра, я дам твоей больной нанбутал, потом мне отдашь.

Она протянула Вере Алексеевне таблетку и налила воду в одну из четырех мензурок, стоявших на столе.

— Запейте, да поскорей бай-бай, приятных вам снов… Учительница улыбнулась кисло, в голове звенит от бессонницы, а у этих она ни в одном глазу: готовятся к ночной пирушке. Вера Алексеевна поблагодарила и вышла. За спиной у нее звякнула посуда, послышался шепот и сдавленный смех.

Назавтра девочка не пришла на пляж. Не было ее и послезавтра. В книжном киоске учительница купила для Нади рассказы Чехова, с картинкой на обложке. Гуляя в парке, Вера Алексеевна посматривала по сторонам, надеясь встретить девочку. Поджидала ее и у дороги, ведущей к домам персонала. Напрасно.

А еще через день, когда Вера Алексеевна сидела в своем кресле под тентом и смотрела чаще на дорожку, чем на море, пришла сестра из мужского отделения, та, что давала ей снотворное. При ярком дневном свете лицо ее казалось еще более вульгарным и грубым.

Сестра оглядела сидящих под тентом и направилась к Вере Алексеевне. «Что ей от меня нужно?» — подумала учительница с неприязнью. Сестра поздоровалась, а потом сказала шепотом: