Когда-то, тысячу лет назад, – еще в доброй старой Англии, – Бриггу иногда казалось, что молодые женщины поглядывают на него с интересом, но он не мог сказать, оттого ли это, что он был высок ростом и имел голодный вид, или же он им действительно нравился. Пожалуй, тут было понемногу и того, и другого. Как-то на гарнизонных танцульках одна разбитная, веселая девица сказала ему, что у него красивые, глубокие глаза. Бригг любил время от времени вспоминать об этом, однако в тот вечер красота глаз ничем ему не помогла: девица ушла с танцев в обществе разжиревшего писаря из полковой канцелярии.

Наконец Бригг достиг караульного помещения. Когда он переступал через дренажную канаву, в ведре плеснуло, и несколько глотков чая в панике выбросились через бортик, покончив с собой во влажной глине. Как раз в этот момент на пороге показался старший караульного наряда сержант Дрисколл с полотенцем через плечо. Увидев Бригга, он перевесил полотенце на руку.

– Чай? – спросил он. – Остаюсь.

Повернувшись, сержант возвратился в караулку и взял со сложенного на койке одеяла свою личную эмалированную кружку. На кружке красовалась эмблема образцового полка, в котором сержант служил до того как попасть в Пенглин. Дрисколл сам нарисовал ее масляными красками, чтобы все видели – это его кружка.

Бригг знал, что в карауле с другими сержантами, – кроме, конечно, Любезноу, который не давал никому спать своими бесконечными, перемежаемыми зубовным скрежетом рассказами о том, что ему сделали япошки, – можно было отлично выспаться, погасив свет сразу после ухода дежурного офицера. С любыми другими сержантами это проходило, но не с Дрисколлом. С ним даже подремать никогда не удавалось – приходилось нести службу.