К счастью, тут появляется священница.

— Пожалуйста, встаньте, — произносит она нараспев. — Склоните ваши головы. Дорогой Господь, мы препоручаем тебе душу нашей сестры Сэди…

Ничего не имею против священников женского пола, но в жизни не слышала большего занудства. Она все гундосила и гундосила, и я почти отключилась. Стою себе и разглядываю потолок, в голове пустота. И тут прямо в ухе снова раздается:

— Где мое ожерелье?

От неожиданности я чуть не вскрикиваю.

Осторожно поворачиваю голову направо. Потом налево. Никого. Да что со мной происходит?

— Дорогая, — тревожный шепот мамы, — с тобой все в порядке?

— Что-то голова разболелась. Я отойду к двери, глотну воздуха.

С извиняющимся жестом я пячусь к задним рядам. Священнице, увлечённой речью, до меня нет дела.

— Конец жизни — это начало новой. Все мы из праха вышли и в прах обернемся.

— Где мое ожерелье? Оно мне нужно.

Да что происходит? И тут мой взгляд натыкается на руку.

Изящная кисть с наманикюренными пальцами, вцепившимися в спинку стула. Кисть перетекает в тонкое и очень бледное запястье… Передо мной сидит совсем еще юная девушка. Пальцы ее выстукивают на спинке стула нетерпеливую дробь. Одета она в шелковое бледно-зеленое платье без рукавов, темные волосы коротко подстрижены.

Кто это, черт возьми?

Пока я безмолвно таращусь на нее, она вскакивает со стула, словно не в силах усидеть на месте, и принимается расхаживать взад-вперед передо мной. Юбка с шелестом развевается от ее стремительных движений.

— Мне нужно ожерелье. Куда оно подевалось?

Говорит она как-то странно, старомодно, что ли, глотая буквы, прямо как в старых черно-белых фильмах. Я оглядываюсь на родственников, но, очевидно, никто ее не видит. И не слышит. Стоят себе, словно ничего не происходит..