— А что вы скажете об этом «и», фройляйн Анбари?

Азиадэ подняла голову. Ее серые глаза были задумчивы и серьезны.

— Это «и»… — повторила она тихим, мягким голосом, потом, немного помолчав, решительно и отчаянно выпалила: — Оно является якутским герундием, сходным с киргизской формой «бариси».

Профессор Банг, чьи очки в круглой металлической оправе и длинный с горбинкой нос, делали их обладателя похожим на мудрую сову. После тихого, неодобрительного пыхтения он осторожно потер переносицу, и стукнув костлявым пальцем по столу, сказал:

— Я считаю, что это «и» в якутском «бари», не что иное, как посессивный суффикс. «Бари» означает «целостность» и окончание «и», вместо привычного якутского «а» должно быть следствием палатализации. Но где же тогда корень этого существительного?

— «Бар» — «наличное», — сказала Азиадэ.

— Да, — задумчиво и уныло сказал Банг. — «Наличное», и оно может склоняться, как и любое другое существительное. В кумыкском корень тот же — «бари». На балкарском и карачаевском он трансформируется в «барасин». Но я все же не могу до конца объяснить это отсутствие «а» в якутской форме.

От старинных, пожелтевших листов исходил не сравнимый ни с чем аромат древних рукописей, наполнявший маленький кабинет. Квадратный стол стоял у высокого окна. Банг задумчиво перелистывал энциклопедию. Кроме него, за столом сидели татарин Рахметуллах, венгр — доктор Журмай и синолог Гётц. Азиадэ, смущенная собственной настойчивостью, разглядывала свои аккуратные ногти, а Гётц предположил, что эта загадочная форма может быть застывшей формой монгольского творительного падежа.

— В молодости я тоже пытался все объяснить застывшим монгольским творительным падежом. Смелость — привилегия молодости.