Он мрачно смотрит на меня и спрашивает:

— Вы ей ничего не передадите, так ведь?

Я медлю с ответом, и он хмурится:

— Я не доверяю китаянкам. Они всегда лгут.

Мне уже не в первый раз доводится такое слышать, и сегодня мне это нравится не больше, чем всегда.

— Я не лгу.

— Китаянки никогда не выполняют обещание. Их сердце лгут.

— Обещания. Сердца, — поправляю его я. Нужно немедленно сменить тему. Сегодня это не так сложно.

— Как вы съездили в Лос-Анджелес?

— Очень хорошо. Скоро я снова поеду в Америку.

— Очередное соревнование по плаванию?

— Нет.

— Учиться?

Он переходит на китайский: это слово нашего языка он знает отлично.

— Завоевывать.

— В самом деле? Каким образом?

— Мы отправимся в Вашингтон, — отвечает он, снова переходя на английский. — Девушки-янки будут стирать нам белье.

Он смеется. Я смеюсь. Все идет своим чередом.

Когда истекает время, я забираю свою скромную плату и отправляюсь домой. Мэй спит. Я ложусь рядом с ней, кладу руку ей на бедро и закрываю глаза. Безумно хочется спать, но голова лихорадочно бурлит от переполняющих ее чувств и образов. Я думала, что я — современная девушка. Я думала, что у меня есть выбор. Я думала, что у нас с матерью нет ничего общего. Но отцовская страсть к игре уничтожила все. Чтобы спасти семью, меня продадут, как испокон веков продавали дочерей. Мне трудно дышать — такой загнанной и беспомощной я себя чувствую.

Все, однако, может оказаться совсем не так плохо, как кажется. Отец даже сказал, что нам с Мэй не придется уезжать с этими чужаками на другой конец света. Мы можем подписать необходимые бумаги, наши так называемые мужья уедут, и жизнь снова станет прежней.