— Ерунда все тут, — листая книгу, проговорила она.

Марийка насторожилась.

— Почему, Катюша, ерунда?

— Разве настоящая любовь такая? Одна пошлость тут. Постельная лирика.

Марийка, собирая кожурки в кучу, незаметно зевнула и как бы ненароком обронила:

— Для тебя, может, и ерунда, а для других, как видишь, нет, не ерунда.

Вера чуть заметно улыбалась. Санитарки Зоя и Люба, сидевшие за дальним концом стола, придвинулись к Кате и попросили ее читать дальше.

— Читайте сами, а мне на дежурство пора. — Она отодвинула скамейку, встала. — И все же я не согласилась бы на такую любовь. Даже здесь, на фронте.

Ей никто не ответил, и Катя, накинув шинель, вышла. Марийка пожала плечами, беззвучно рассмеялась.

— До чего же все мы невинные ангелочки! — И, нахмурив брови, добавила: — Только после войны никто этому не поверит. Одно слово, фронтовички! — Ребром ладони Марийка смахнула со стола крошки и, встретившись со мной глазами, покраснела.

Надо было спешить в батальон. Попрощавшись с девушками, мы вышли. За нами вышла Вера Берестнева.

— Вы в первое хозяйство? — спросила она меня.

Я ответил утвердительно.

— Нам по пути, — сказала Вера. — Идемте!

Толька остался в полку, а мы с Верой пошли на передовую. Над нами посвистывали пули, угрожающе рыкали снаряды. Но со мной рядом шла девушка, первая девушка за два с половиной года войны, с которой мы были вдвоем в такой ночи и не знали, как начать разговор…

Все это я вспоминаю сейчас в стационаре, уставившись на плюшевый от инея квадрат окна. Подо мной поскрипывает топчан, как тогда под Лидой, девушкой с какой-то тайной на сердце. Как и тогда, Марийка слушает настойчивый шепоток мужчины и, вероятно, так же улыбается и краснеет, пожимая узкими плечами с серебристыми погончиками на темно-зеленой диагоналевой гимнастерке.