Только к утру остатки трех полков дивизии переправились через основное русло Буга. Промерзшие до мозга костей, мы с трудом добрались до деревни, где размещались тылы полка.

Стали расспрашивать, где Лида. Но никто ничего толком не знал.

Мой заместитель сержант Усков рассказывал:

— Да видел я ее. Вытаскивала раненого. Потом немцы накрыли нас артналетом, А когда артналет кончился, ни раненого, ни ее не стало. Может, разорвало, товарищ гвардии…

— Молчи, Усков! — на миг представив себе смерть девушки, отрезал я.

Днем командир полка распекал командира роты минометчиков за то, что он оставил минометы на той стороне.

— Я вас, старший лейтенант, под суд отдам, если вы мне сегодня ночью не разыщете минометов. Отступление отступлением, на это приказ комдива был… Но кто вам дал право бросать оружие? Кто? Я вас спрашиваю!

Дерябин стоял перед майором понурый, пришибленный.

— Мы не бросили, товарищ гвардии майор, — тихо сказал он, — мы их поскладывали в яму и закрыли соломой. Все равно ведь будем возвращаться туда, подберем.

Командир полка сперва усмехнулся, но потом, расправив улыбку, наклонил голову, словно собрался боднуть лейтенанта.

— Сегодня же ночью вы переправитесь через лиман и принесете минометы, — процедил он и, круто повернувшись, вышел.

Дерябин растерянно стоял посреди улицы, опустив плечи. Взгляд его серых глаз был блуждающий.

Подошел Верейкин. Дерябин поднял на него мутные глаза.

Виктор любил Нину. Но никто не знал, даже мы с Толькой, известно ли Виктору, что в его отсутствие Дерябин ухаживал за Ниной. О чем угодно он мог говорить с нами, но когда разговор касался Нины, разведчик умолкал или просто уходил. И мы немножко побаивались его.