О нас пекутся наши девушки. Пекутся, можно сказать, по пустякам, но эти пустяки — пришить чистый подворотничок, залатать дырку, состирнуть носовой платок или просто сказать душевное слово — трогают нас больше, чем, скажем, телячьи нежности при свете луны, которая всегда мне кажется почему-то донышком гильзы крупнокалиберного снаряда.

Четвертый день мы наступаем по густой, вязкой грязи Заднепровья, похожей на разогретый вар. За день проходим не больше двух-трех километров. Проходим с боями после недавнего прорыва вражеской обороны на Днепре.

Четвертый день на полах наших шинелей тащим по десятку килограммов грязи с днепровских полей. И похожи мы на огромные катыши глины, к которым по ребячьей шутке приставлены человечьи головы.

После длительной обороны на Днепровском плацдарме и прорыва в нашем полку осталось несколько десятков человек. Но мы все же движемся вперед.

Остальные полтысячи лежат там, где упали, или нюхают госпитальный дух, препираясь с врачами и санитарками. Сестры же — статья особая. С ними раненые никогда почти не ругаются. В них чаще всего влюбляются. По крайней мере я так думаю.

Хоть мы не особенно грозная сила, но враг все же отступает. Это уже закон войны. Кто-то должен наступать, а кто-то и отступать. Наверно, наши фланговые соседи угрожают немцам мешком или клещами. После боев на Волге каждому фрицу снятся такие штуки.

В одном из только что освобожденных хуторов мы получаем распоряжение командира полка; обрезать полы шинелей до колен. Распоряжение — разновидность приказа, а приказ, как известно, обсуждать не полагается, его полагается выполнять. Через несколько минут возле покосившейся хаты вырастает куча обрезков от наших шинелей. Шинели сразу потеряли в весе, а мы стали похожи на ощипанных петухов.