У меня поднимается температура. Марийка заставляет глотать стрептоцид и пить горячее молоко с маслом. Я пытаюсь отказаться, но она, глядя мне в глаза, говорит: «Надо». И я пью молоко и глотаю таблетки.

Ночью, когда Марийка, пожав мне руку, уходит за переборку, я вытаскиваю из нагрудного кармана сложенный вчетверо платок. Носовой платок, тот самый, что постирала мне Вера. Платок пахнет духами.

Дерябин тоже идет за переборку. Я остаюсь один и не знаю, почему мои глаза делаются мокрыми. Может быть, потому, что я не могу разговаривать с девушками, как сейчас разговаривал с ними Дерябин, а может, и вовсе не оттого.

И я думаю, вспоминаю.

…За длинным столом сидели девушки. Много девушек. Самых красивых девушек на всем фронте. Потому что с сегодняшнего дня они наши, нашего гвардейского полка. На середине стола отдувалась эмалированная кастрюля с вареной картошкой в мундире. Обжигая пальцы, девушки с хохотом уплетали ее. Без хлеба. Так вкусней. Картошка и немного крупчатой соли. Военной соли сорок третьего года.

Толька Федоров (мы познакомились с ним в госпитале, когда меня впервые ранило, и вместе пришли в полк) подтолкнул меня вперед и назвал по фамилии.

— Вот, девчата, это мой друг. Назначен в наш полк, а именно — в первый батальон. Прошу любить…

Чтобы не заметили девушки, я с остервенением ткнул его локтем в бок: «Куда ты меня привел? Ну погоди, леший полосатый, дай только выйти отсюда». Не успели мы охнуть, как уже оказались за столом. Ловкие руки девушек (те самые, что затащили нас за стол) очистили для меня и Тольки по самой большой картофелине.

— Ешьте, ребята.

— А вы откуда?

— С Урала.

— Слышишь, Катюша, с Урала. Твой земляк.

— Еще очистить? Да вы не стесняйтесь.