– Во дает! – рассмеялась Леська.

– Как? Она что… там… в браме? – пролепетал я с нескрываемым сожалением, в котором слышалась чуть ли не ревность.

– Обстоятельства требуют, – сказала Леська и протянула мне спички, чтобы я прикурил ей сигарету, а когда я хотел вернуть коробок, добавила: – Держи у себя. Учись обслуживать дам. Ты теперь грек, а не рагуль

Я небрежно развалился на лавке и подумал: «Я грек, а не рагуль. А до этого времени я был рагулем и ничего не знал о настоящей жизни. А она здесь, рядом. И я грек. И рядом со мной моя гречанка». Я положил руку Леське на плечо и засвистел «Гуцулку Ксеню». Мимо нас прошел милиционер, и все, кто еще несколько секунд назад прилипал к польским автомобилям, вмиг поотлипали и стали озабоченно смотреть кто куда с такими минами, будто у каждого из них прямо из-под носа ушел трамвай.

Я и моргнуть не успел, как вдруг перед глазами возникла Марунька и бросила мне на колени пакет.

– Ну, снимай свои шузы.

В пакете лежали чудесные кофейные фирменные мешты. Только чуть потертые.

– «Саламандра». Чего присматриваешься? Это даже хорошо, что ношеные. Натуральней выглядеть будет.

Тут она нагнулась, подхватила мои «прогрессовские» антитуфли и грациозно опустила в урну.

– Это же надо, еще только вчера я купил к ним новые шнурки, – вздохнул я, обувая «Саламандру».

Мешты были как влитые. Вот так, дорогие мои, и становятся альфонсами.

– Откуда ты знаешь мой размер?

– Глаз надо иметь. Идем. Надо еще занять подходящий столик.

– Даешь Львов! – бодро воскликнула Леська, а мне захотелось ответить полным отчаяния «no pasaran!», однако я удержался, ведь при их расположенности к иноязычным фразам может статься, что и эта им знакома.