— Вот она, твоя улица, — объявил таксист. — Дом седьмой, а какой корпус, говоришь?

— Первый, — напомнил Олег.

— Ага, первый, это направо. — Водитель аккуратно въехал во двор, подкатил к пятиэтажному дому.

— Остановите здесь, — попросила мать.

После того как Лютый расплатился и таксист уехал, они вместе вошли в подъезд, поднялись пешком на четвертый этаж. Он довел мать до самой двери и остановился.

— Проходи, Олежек, — сказала мать, открывая перед ним дверь в квартиру.

— Нет, — упрямо покачал головой Лютый и бросил ее сумку через порог. — Мне здесь делать нечего.

— Как? — она растерянно заморгала. — Ты даже в дом не войдешь? Я прошу тебя! Я тебя умоляю! — мать судорожно вцепилась в полы его расстегнутой форменной куртки и потянула за собой. — Я хочу, чтобы ты остался со мной!

— Это не мой дом. И я здесь жить не буду, — жестко сказал Лютый.

— Ну хочешь, я встану перед тобой на колени? Олежек, родной! — И снова у нее из глаз хлынули слезы. Она рухнула перед ним на колени, поймала руки и стала покрывать их поцелуями.

Грубо оттолкнув ее, он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Пулей вылетел из подъезда, поправил на плече сумку, быстрым шагом пошел прочь, боясь только одного: что мать кинется за ним и снова станет умолять остаться…

Остановился он только через два квартала на широкой улице, разделенной на две части зеленой пешеходной зоной. Опустился на еще мокрую после дождя деревянную скамейку под фонарем, залившим все вокруг голубоватым ртутным светом. Был поздний вечер. Прохожих на улице почти не было, да ему и не хотелось никого видеть. К тому же, одиночество всегда было ему впору.

Он вспомнил мать, ее жалкое, виноватое лицо. После этой встречи с ней он не стал счастливее — лучше бы ее не было. И матери тоже лучше бы не было. Хотя иногда он даже был ей благодарен за то, что она его бросила. Это она помогла ему понять — давным-давно, еще в сиротском детстве, — что в этой жизни нет родных и близких. Ему никто не нужен. Под этим небом он всегда и везде один.