Я бы такую глупость вообще-то не сказала, просто надо бы-ло что-то говорить, а я стеснялась. Это тебе не "Здрасьте, дедушка!" на улице.

Дед с нами был строг. Он кормил нас рыбой и мокрым творогом с чаем и запрещал говорить за едой. Но я все-таки крикнула:

-- Дедушка, а расскажите про войну!

А Зойка крикнула, что он мне не дедушка, а Борис Анастасьевич. А дед крикнул, что все разговоры после еды. Вообще-то я не знаю, почему мы ему кричали. Дед слышал неплохо.

Он сидел в кресле под одеялом. Под грубым таким, колючим оде-ялом. Зойка мне шепнула: "Ладно, поели, а теперь давай помогать!" Я говорю: "Давай!", и мы открыли портфели и зашелестели газетами. Потом Зойка стала кричать заголовки, а я стала смотреть на дедовские очки: он их снял и положил на стол. Я среди всех очков всегда узнаю стариковские: они всегда в толстой оправе, у них вверху стекла обязательно в чем-то липком, и дужка сломана, и на проволоке висит или на нитке какой-нибудь. Я смотрела сквозь стекла его очков, и буквы на газете вырастали...

Я сказала, сбив Зойкино чтение:

-- А расскажите про ваши ордена.

А дед сказал:

-- У меня шрам на лице...

Мы тогда с Зойкой подошли посмотреть, мы с трудом разглядели этот шрам. Он потерялся в морщинах лица.

-- Совсем незаметно, -- сказали мы.

-- Заметно! -- ответил дед. -- А раньше было еще заметнее. Это за войну. Я стоял на посту, чуть старше вас, и вдруг заснул. А к нам ночью полковник пожаловали. Увидели меня и кричат: "Встать!" Я вскочил, а в чем дело -- не понимаю. Мне спать хочется. Они тогда саблю достали и ударили меня, но не сильно, не насмерть. "Это чтобы на посту не спал", -- говорят, -- дед засмеялся, вспоминая полковника, но потом закашлял и затопал ногой. И мы тоже улыбнулись из вежливости.

Я все вспоминала, как мне Зойка сказала, что дед часто плачет, и все думала почему. "Наверное, потому, -- решила я как-то, -- что закончилась война и ему стало неинтересно".