Прошло четыре года. Конечно, Ярик не умел считать, но видел, что Шурка подросла. Чтобы погладить его, ей надо наклониться, да сам погрузнел, редко принимал участие в ребячьих играх, предпочитая полежать. Впрочем, игры Шурки стали неинтересными: раньше с мальчишками по парку бегала к великому удовольствию Ярика, на реке купалась, а тут скачет с девчонками через скакалку да в «классики» прыгает… Отец, смеясь, однажды потрепал пса по мягким ушам и сказал:

– Стареешь ты, брат Ярик, стареешь, вон и седые волосы у тебя. Да и я становлюсь не моложе.

Пес не понял слова отца, впрочем, не отнес и в разряд плохих, потому что в голосе старшего хозяина сквозила легкая грусть.

Стояло такое же знойное лето, похожее на то, когда Ярик поселился в семье Шурки, которой исполнилось уже двенадцать лет. Однажды во дворе к ней подошла незнакомая женщина, посмотрела в лицо и всплеснула руками:

– Это ты, Шурочка? Ну, вылитый Ваня!

Шурка непонимающе посмотрела на незнакомку, а та продолжала говорить безумолку, задавать странные, как показалось девочке, вопросы:

– Ну, вылитый Ваня! – восторгалась женщина и тараторила дальше: – А как ты живешь? Не обижает тебя отчим? Все же, какой бы ни был хороший, а неродной… Ой, да неужели тебе не сказали, что твой родной папка жив, Иваном Сергеевичем его зовут? Вот какие! Не сказали, а? – сокрушенно хлопнула незнакомка себя по бокам.

Шурка слушала и соображала: почему ее папа – неродной отец, если у них и фамилия одинаковая, папа – Николай, и она Николаевна… А вдруг эта противная тетка – женщина сразу же почему-то не понравилась Шурке – говорит правду? Есть же у них на улице дети, кому отцы не родные. И Шурка, не дослушав надоедливые причитания, рванулась прочь, домой, к маме…

– Это правда, что мой папа не родной? – с порога громко и требовательно спросила Шурка у матери.