— Вот так здорово! Я же три года назад институт кончил. Несправедливо обиделся, отец, несправедливо. А Ленька пишет?

— И он нет.

— Вот разбойник.

— Да я не за письма в обиде…

Прокофий Никитич подумал, как бы попроще растолковать, сыну то, что у него на сердце, пожевал губами.

— Ты знаешь, что это такое — хозяйство перестанавливать? Как его везти? Куда курень ставить? К примеру, как шампанчик наверху расти будет. Там ведь вода глубоко, суглинок… Другие, честь по чести, всей семьей думают, а я остался один как перст… Сижу да гляжу, как мимо меня куреня едут…

— Тракторами возили? — спросил Николай.

— Тракторами.

— На полозах?

— На полозах. Да ты погоди. Ведь это непростое дело — одному на пустом месте хозяйство становить… Знаешь, какие расходы…

— Тебе денег надо, батя?

— У меня, сынок, денег поболе твоего, — мягко остановил его отец, — да какие уж теперь деньги. Над нашим куренем теперь пароходы плавают. Ждал я от тебя или от Леньки весточки, — вижу, нет ничего, взял да и уехал. Хочешь, ругай меня за это, хочешь, что хочешь. Людей совестно стало. Теперь вот у нас с тобой ни куреня, ни сада… Проживаю на казенной квартире.

— Знаешь что, отец, поедем жить ко мне.

— Зачем я к тебе поеду? Я за переезд отвечаю… Обидел ты меня, сынок, обидел…

— Не понимаю тебя, отец, — сказал Николай, раздражаясь. — Правда, писем я давно не писал, но по этому поводу ты особых претензий не имеешь. Денег тебе не надо. Жить со мной не хочешь.

Дедушка смотрел, отыскивая своего прежнего Кольку, и, снова ничего не найдя, спросил:

— Значит, не понимаешь моей обиды?

— Не понимаю.

— Ну тогда бог с тобой. Не серчай на меня. Я не за себя обиделся, а за всю деревню. Ты, что же, думаешь: городской стал, так тебе и деревня не нужна? У тебя небось каждый день белые булки на столе. А кто об этом заботится, чтобы у тебя булки были? Ты, сынок, своих кормильцев позабыл. Вот и подумай, хорошо это или худо.