— Разве шампанчик с землей на корнях можно перевозить, голова — два уха!

Наталья Игнатовна молчала.

— Затрясет на машине твои кусты, земля посыпется, корешки повредит.

Она и на это ничего не ответила.

— Ты землю-то обчисти, только полегоньку, смотри, чтобы мочковые корни не тронуть. А тогда и вези.

— Как я их без земли повезу? — отозвалась наконец Наталья Игнатовна. — Корешки-то без земли засохнут.

— А ты их в сырую соломку. — Дед еще больше рассердился. — Губят добро! — и, махнув рукой, пошел в курень.

Время шло, но Прокофий Никитич не только не готовился к переезду, а стал чинить крыльцо и вкопал лавочку перед воротами.

— Прямо не знаю, как его расшифровать, — пожимал плечами председатель сельсовета.

Станичники вспоминали, как на собрании дедушка агитировал за переезд, как спорил с теми, кто сомневался, приживется ли на суглинке шампанчик, и тоже удивлялись.

У деда появились новые привычки. Вечерами, когда со станции обычно приезжали машины, надевал он свой старый чекмень, шаровары с розовыми застиранными лампасами и садился перед воротами на скамейке, словно дожидаясь кого-то.

Стали поговаривать, что он немного свихнулся. А Егор кричал, что дело тут глубже и что ему известно, из каких соображений он тянет время: вот нарежут усадьбу председателю сельсовета, тогда дед сразу к нему пристроится; дед понимает, что председателю достанется наилучшее место.

Но переехал и председатель, а Прокофий Никитич по-прежнему вечерами сидел па лавочке, покуривая, обдумывая что-то, и всякий раз поднимал свою белую голову, когда слышал далекий шум машины.

— Тебя что же, дед, водяным тут прописать? — спрашивал председатель.

Прокофий Никитич туманно объяснял, что срок еще не вышел, что перевезти курень дело плевое, и старался увезти разговор вбок: рассуждал, как, к примеру, теперь будет с письмами, не перепутают ли, куда их возить, спрашивал, сколько дней идут письма из Курска, сколько из Ленинграда.