Такой малышок, а уже был до того умный! Да они бы диву дались, если б увидели, сколько он всего знает. Как выучился читать, так сразу с первой минуты к книгам и прилип, не оторвешь. Коли хотите, покажу вам его комнату. Просто лавка, где книжками торгуют! Ну и что ж тут такого, если он и в самом деле учителя разок-другой поправил? Он и всегда был мальчик правдивый. Бывало, говорит мне: «За правду и за красоту — только за них, мам, и стоит идти на смерть». Как сейчас помню. Рублю, бывало, свиньям капусту, и он такое скажет, ну прямо не могу — все брошу, уткнусь в передник и плачу, а он меня утешает.

Все-все мне рассказывал. А учитель — ох, и лютовал же над ним. То и дело драл розгами. Придет — попка вся в волдырях, да здоровых таких, с медузу. И что же вы думаете, Мик хоть раз сходил, поговорил с тем зверюгой? Да другой отец его бы за такое до полусмерти отдубасил. Но мой Мик — что вы! Только и скажет, бывало: укрепи, господи, его руку; совсем не понимал, что сынок у нас — нежной души. Так что пришлось мне сходить самой, отчитать его, да толку-то что. Вредный такой был коротышка, а язык — что твоя бритва, прости ему господи. Теперь уж он помер, и у меня надежда — угодил туда, куда такому положено.

Ах, про теперешнее, ну да. Материнское сердце все, знаете, на давнишнее тянет. А чем ей и жить-то, матери, — только памятью сладкой о былом, давешнем.

Я и всегда знала — быть ему непременно писателем. Бывало, чего-то царапает, царапает на бумаге — часами, и днем и ночью. Пока нам электричество не провели, Мик все кричал на него: «Ты что, их ешь, свечи эти, что ли? Зачем тебе опять новая пачка?» Подумать только! А этот воск — он мозги гения взрастил, Нет, нет, вовсе я не преувеличиваю, ни вот столечко. Мой сын Майкл — он гений. Я ему и всегда это твердила, и уж теперь-то он, думаю, со мной согласился. Да вы же сами его пьесу видели, верно? Ну, из-за которой вся заваруха началась. Так вот, получилась бы разве вся эта заваруха, не будь пьеса такая замечательная?