Нет, на представление не ходил. Да меня бы туда силком не затащить. Не скажу, чтобы я много их перевидел, этих пьес — так, приезжают к нам иногда актеры, представление показывают. Мне от них прибыток — от посетителей потом отбоя нет, а пьесы ихние коротенькие, с песнями, с плясками и после всего — лотерея. Вот такие представления мне нравятся.

Нет, но люди почтенные, кто смотрел, мне потом пересказывали, и не будь я человек миролюбивый, к людям сверх всякой меры милосердный, я бы того парня мигом к суду притянул — за оговор — и без рубашки б оставил, да только что с него возьмешь, у него же ни гроша за душой, и потом, я на такое мерзопакостное дело не пойду, хоть и дорожу своим добрым именем.

Откуда я знаю? А вот откуда. Пьесу эту он про нашу деревню сочинил. Выведен в ней лавочник, и уж такого подлеца свет не видывал с тех пор, как господь сотворил Адама. А ежели у нас в деревне всего один лавочник, на кого ж людям и думать? Понятное дело, на меня. Он, говорят, для этой пьесы даже актера выкопал на меня с виду похожего. Ну, конечно, не может у меня никакого сходства быть с тем лавочником из пьесы — тот хапуга, язва и ростовщик чистой воды. А мой нрав всем известен. Одному богу известно, сколько во мне милосердия к сирым мира сего. Так что ж, прикажете мне о своей доброте на всю деревню трубить? Сказано же — левая рука не должна ведать, что правая творит.

По мне что ж, пускай. Достойных людей и всегда-то оговаривали, не с меня это началось. Пускай себе говорит, что я подлец, процентщик я, наживаюсь на людском горе и даже — прости ему, господи, — мелких фермеров прижимаю, норовлю согнать с участков, чтоб участки те пустить под пастбище для своих бычков, но только это поклеп, потому что сами посудите — сколько наших мужчин, сколько семей живут себе припеваючи по всем Соединенным Штатам, а все через меня, я им помог в беде, не то сидеть бы им тут, ковыряться в каменистой земле, бедствовать и пухнуть с голоду.