Ш е р в у д. Ну, и глядел, ну, и что же? А мне разве нельзя? А может, и нельзя. Это им, сытым, жирным можно. Почему? Разве не из одной глины бог лепил, как по их же предрассудкам сказано. Терпи и щеку подставляй. А почему только мне щеку-то подставлять? Может, ударить-то и я не хуже сумею.

Г р о х о л ь с к и й. Ну, на этом брат, большого уменья не требуется. Каждый козел рогат.

Ш е р в у д. Сообразили верно. Я, впрочем, не против мордобоя, на нем мир держится. Я только против неправильного распределения мордобоя. Почему у одних - кулаки, а у других только щеки? Почему одни могут быть честными, а другие нет? Муравьев - честный, а Шервуд - подлец. А может, я тоже был бы честным, как бы...

Г р о х о л ь с к и й. Был Муравьевым? Да ведь тогда бы не был ты Шервудом.

Ш е р в у д. Он на меня, как на гада взглянул. А я ему душу открыл. Оттолкнул, ничего не сказал. Ведь недаром меня Вадковский к нему послал, знаю, затевают что-то. Ненавижу его, как он смеет молчать! Душу вывернул и швырнул с отвращением. Можешь ты это понять?

Г р о х о л ь с к и й. Да ведь он, наверное, не просил ее выворачивать.

Ш е р в у д. Донес на меня, наверно, донес. Да только нет, не докажет. Заметил и я нечто эдакое маленькое, а вырастет - никакое благородство не поможет.

Г р о х о л ь с к и й. Да чего ты? Муравьеву можно, у него душа хорошая.

Ш е р в у д. Глаза добрые, а из них холодок синий глядит. Как не презирать ему меня, Шервуда, человека, стоящего у окон. Да, да, стоял и смотрел, как бегают по паркету ножки в белых туфельках, маленькие, беленькие.

Г р о х о л ь с к и й. Ну, вот это так. Да, брат, это великое дело ножки.

Ш е р в у д. И все для них, для мундиров гвардейских. А для нас ничего.

Г р о х о л ь с к и й. Ничего? Да, брат, ничего. А ведь она со мной говорила, Марина Александровна, Киприда среди муз.